Толпа под окнами недовольно гудела.
— Негоже! Долой! — доносившиесь выкрики. Двери терема растворились, толпа притихла и на крыльце появился Иван. Навстречу ему толпа выплюнула дородного боярина.
— Что делаешь, княже, — заверещал тот — почто посла ордынского изгнал? Почто с Ордою детишками торговать запретил? Куды их, сиротинушек девать то будем? Помрут они у нас от бескормицы, а там глядишь и при деле будут и с хлебушком. И на жизнь цивилизованную посмотрят. Хоть хлебушка и от не от пуза, но всё лучше, чем в наших грязях да захолустьях прозябать. А тута ты их что ль прокормишь? А ну как Орда обидится — что делать будешь?

Булькание боярина постепенно сходило на нет под строгим взглядом князя. Да и за спиной его происходило нечто, совсем для него неожиданное — княжьи люди ловко разделяли толпу, оттесняя крикунов от основной массы. Кто был поумнее или потрусливее, вовсю разбегались сами.

— Надо будет — и прокормим, и с Ордой разберёмся — отрезал Иван, — а в рабство больше никого давать не будем. Пошли, боярин, потолкуем, кто сколько от посла ордынского получил, да от торговли людьми кто что имеет.
Боярин смешался, обернулся испугано, но стражники, подступившие сзади, не оставили ему выбора.

Далее потянулись обычные дни. Москва трудилась, Кремль расстраивался, войско практиковалось в огненом бое, организованном латинянином Фиораванти. Впрочем, московские мастера уже сообразили, что к чему в этом хитром деле. Но боярин с соподвижниками, чьи тела в назиданье болталось над площадью, не видели ни этого, ни грядущего.
А впереди были стояние под Угорою — и великое дело собиранья земель русских.

Дальше: «Собачье...»